^ Наверх

О том, как можно бы было улучшить систему образования.

Опубликовано - 2016-03-01

Когда я учился в начальной школе, произошёл у нас в классе случай, который можно было бы причислить к анекдотам, если бы не его глубокий, как мне кажется, и на самом деле важный смысл.

На третий год учёбы нашему классу взамен прежней учительницы, к которой мы за два года худо-бедно притёрлись, назначили новую ― звали её Галина Арсентьевна, ― и процесс притирки начался сызнова. Галина Арсентьевна была добрая, голос у неё был мягкий, говорила она негромко. И ещё ― она была очень красивая. Настолько красивая, что почти все мальчишки в нашем классе в неё влюбились. Равнодушным остался лишь мой дружок Куртя, и только лишь потому, что по его мнению красивым мог быть только велосипед.

Знаете ли вы, что происходит, когда мальчик влюбляется? Не важно, сколько ему лет ― десять или двадцать, или даже тридцать. Происходит вот что: он, чтобы обратить на себя внимание, начинает лезть из кожи вон. Всякий мальчик как будто уверен, что если он весь из кожи вылезет и предстанет перед возлюбленной ободранным, как жертва каких-нибудь злых гуронов, то он непременно ей понравится, и таким образом девичье сердце будет завоёвано. Процесс этот имеет свою специфику. Даже и один человек, вылезая из кожи, производит немало шуму, что уж говорить, когда лезет добрая половина класса, тут происходит очень грандиозная картина, целая драматическая история или даже можно сказать историческая драма. В общем, оборони Господь, как любила говаривать баба Надя, соседка из тринадцатой квартиры.

Проходит сентябрь, и половина октября остаётся за плечами, и учебная четверть склоняется уже к завершению, а добрейшая Галина Арсентьевна изо дня в день вместо того, чтобы обучать нас грамоте, пытается остановить разыгравшиеся нешуточные страсти. Сказать, что это ей не очень удаётся, значит не сказать ничего. Галина Арсентьевна, предполагаю, была близка к отчаянию. На всю жизнь я запомнил выражение её глаз, когда она, истратив все возможности своего голоса, умолкала, опускалась на стул и молча сидела, положив на колени испачканные мелом руки ладонями вверх. Наверное, в её сердце в эти минуты боролись два желания: успокоиться и попробовать ещё раз или пойти к директору с повинной головой и просить у него отставки. Что-то мне подсказывает, что с каждым разом она всё более склонялась ко второму и неизбежно осуществила бы его. Но Небо умилосердилось на Галине Арсентьевне, явив в один из дней последней декады октября тот самый случай, о котором я упомянул вначале. Случай, расставивший наконец-то всё по своим местам.

Тут следует сделать небольшое отступление. В те благословенные годы женщины не одевались в тесные штаны, а ещё повсеместно носили юбки и платья, и ― мало того ― непременно надевали под эти предметы одежды исподние рубашки, отчего-то именуемые в народе "комбинациями". Эти «комбинации» чаще всего были нежно-розового цвета, о чём каждый наблюдательный третьеклассник мог знать, всего однажды побывав в "Универмаге", но наряду с ними также встречались и фиолетовые, и даже черные. Особенность последних, как мне кажется с высоты прожитых лет, состояла в том, что, надев такую «комбинацию», женщина, теоретически, могла при некоторой отстранённости и восторженности ума подпасть ошибочному мнению, что на ней надето платье, поскольку и коленями она чувствовала подол, и переферийное зрение этот же подол фиксировало. С нежно-розовыми «комбинациями» такого случиться не могло, поскольку не было таких платьев в то время, нежно-розовых, а вот фиолетовые и черные были, да даже и преобладали.

Никто не знает, что произошло дома у Галины Арсентьевны в тот день, точнее в утро памятного дня. Но только когда прозвенел звонок, она в классе не появилась. Прошла минута, затем другая и третья, а Галины Арсентьевны всё не было. Теперь, когда мне за пятьдесят и у меня есть некоторый жизненный опыт, я могу нарисовать в уме какие-то варианты происходившего. Мне теперь значительно больше, чем третьекласснику, говорит тот совершенно особенный взгляд, какой бывает по временам у женщин, и какой был в тот день у Галины Арсентьевны, и её щеки, покрытые волшебным румянцем, и влажные губы, с которых, как казалось, вот-вот сорвётся счастливый смех. Впрочем, будучи даже и в преклонных летах, лучше сдерживать свою фантазию, когда дело касается прекрасных дам.

Итак, я не знаю, что же там такое, дома у нашей учительницы, произошло. И никто не знает. А только что-то Галину Арсентьевну в тот раз дома задержало. Задержало настолько, что после ей пришлось собираться, буквально, на бегу.

Даже спеленав воображение по рукам и ногам, я всё же вижу, как она стоит в своей черной комбинации в ванной, в губах у неё зажаты шпильки, извлекая которые по одной, она закалывает свои каштановые волосы в большой сноп на затылке. Обычно, как я думаю, она делала это в комнате перед трюмо, но в этот раз некие обстоятельства заставили её переместиться в ванную к небольшому зеркальцу, которое вдобавок повешено так, что Галине Арсентьевне, чтобы увидеть свои замечательные волосы, приходится немного склонять голову и подгибать колени как бы слегка приседая. Между тем движения её точны, пальцы проворны. Буквально две минуты и прическа готова. Галина Арсентьевна порхает на кухню, на ходу что-то берет со стола и кладет в рот, затем делает несколько глотков, оставляя стакан с чаем недопитым. Она подхватывает кофту, лежащую тут же на табурете, вновь спешит к зеркалу в ванной, застегивается, пристально смотрит на себя, поправляет воротник... Спешит на цыпочках в прихожую, а по пути осторожно заглядывает в приоткрытую дверь комнаты, нежно улыбается и осторожно, чтобы не скрипнуть, её прикрывает. Один сапог, другой, пальто, фетровый берет и ― она летит. От её дома до школы два квартала, и Галина Арсентьевна едва сдерживает себя, чтобы не побежать. Ах, как она обворожительно спешит, как сияют её щеки и малиновый берет!... Она так пронзительна похожа на красавицу Чочару из знаменитого итальянского фильма. И ей совсем невдомёк, что она позабыла в своём счастье надеть юбку. Свою строгую, тёмную, до щиколоток юбку. Черная комбинация и перефирейное зрение сослужили ей такую услугу.

А уроки уже начались, и в учительской, ― где она сбрасывала пальто на вешалку, брала классный журнал и перед небольшим зеркальцем торопливо характерным движением губ растирала на них перламутровую помаду, ― никого не было, то есть некому было подсказать об изъяне в её гардеробе. И вот она несколько разгоряченная быстрой ходьбой, с сияющими глазами и перламутровыми губами влетела в класс, который уже гудел, подобно роящемуся улью.

― Здравствуйте, дети! — выдохнула она.
― Здравствуйте, Галина Арсентьевна!
Класс подымается.
― Ну, ― говорит она смущенно улыбаясь и поправляя волосы, ― вот я и пришла.
― …...........
Гробовая тишина. Все молчат.

Но при этом, надо сказать, молчат не вызывающе, как это в школе нередко бывает, а совершенно по особенному, как бы благоговейно, затаив дыхание. Конечно, все понимают, что вот она и пришла, и что будем учиться. Что тут может быть непонятного? Вот только отсутствие юбки, при том, что Галина Арсентьевна и говорит, и движется по классу, как ни в чём не бывало... всё это придаёт ситуации таинственную загадочность. Да и к тому же совершенно непонятно, как себя следует вести в этой ситуации.

От этого непонимания весь класс несколько растерян и одновременно сосредоточен, то есть готов каждое слово из уст Галины Арсентьевны впитать, как промакашка впитывает чернильную кляксу.

А она ничего, улыбается:
― Садитесь, ― говорит и рукой делает приглашающий жест.
― Будем, — говорит, — учиться.

О, это стоит попробовать представить! Все сорок пять минут урока класс потрясенно молчит, не сводя завороженных взглядов с учительницы. А она всё ещё под впечатлением утреннего счастливого события, не вполне понимая отчего это вдруг тишина и никто из кожи не лезет, а может быть и решив, что настал-таки её звёздный час. «Вот он настал!» ― возможно, пронеслось у неё в голове также легко и радостно, как воздушные пальцы пианиста пробегают по клавишам. С невыразимым упоением она декламирует: «Зима!.. Крестьянин торжествуя на дровнях обновляет путь...» и так далее, вдохновенно рассказывает тему урока своим удивительным голосом, спрашивает, ставит в журнал пятерки и четвёрки — даже Курте ставит четвёрку! — и снова что-то рассказывает, что-то декламирует... И все, буквально, все упоённы друг другом ― мы упоённы ею, она ― нами, и все вместе — Родной речью (так дивно в то время назывался урок литературы). Просто фантастическое торжество гармонии!

И только вернувшись в учительскую, Галина Арсентьевна узнаёт, что на ней нет юбки, но мы её конфуза, к счастью своему, не видим. Между нами и ей, как между невинными влюбленными, уже возникла некая чарующая тайна, и эта тайна всех сроднила, сделала сопричастными чему-то нематериальному и трудно определяемому языком, но безошибочно определяемому сердцем. И вот это в одночасье перевернуло нашу жизнь и, что ещё важнее, отношение к учёбе. В следующей четверти в нашем классе ни у кого троек не было. Даже у Курти троек не было!

После зимних каникул вернулась наша прежняя классная руководительница, и Галина Арсентьевна больше у нас уроков не вела. Но это уже, как говорится, другая и печальная история.

Ах, зря женщины не носят теперь "комбинаций"! Почему хотя бы учителей не обяжут их носить в обязательном порядке?! Система образования только бы приобрела. И много приобрела бы. Мне так кажется.


ОБСУЖДЕНИЕ

Чтобы оставить свое мнение, необходимо войти или зарегистрироваться

Недавние статьи:

RSS

Энтомологическая сила природы В отрочестве и юности я был впечатлительным и влюбчивым. Как, наверное, ...

В гостях у "Пикассо" Не помню, когда и кто наградил его прозвищем Пикассо, но знаю, ...

В деревне Отправились вчера в деревню к моему другу за мёдом - как-никак ...

О, Мариванна! В юности довелось мне близко знать одного известного в городе фотографа, ...

Наводнение. Апогей. В первый день съемок масштабы впечатляли и казалось, что это придел, ...