^ Наверх

О том, как может быть неплохо русскому человеку походить на русского.

Опубликовано - 2013-10-23

В один из дней лета 1994 года, когда я провёл две недели в Нью-Йорке, живя в здании Синода Русской Зарубежной Церкви на углу Park Avenue и 93-ей улицы, семинарист-москвич живший там же позвал меня сходить с ним до магазина, где, как ему кто-то насоветовал, можно купить недорогие кроссовки. Синод , как уже написал, находится на 93-ей улице, а если по Парк-авеню подняться вверх на пару кварталов, попадёшь в район, заселённый цветными, преимущественно неграми, и более известный как Гарлем. Короче говоря, мы пошли в магазин, который был в Гарлеме.

Два десятка лет спустя когда вновь был в Нью-Йорке, по пути из аэропорта проехав по Гарлему, я был не мало удивлён тому, как всё здесь изменилось. Прежде замусоренные улицы стали чистыми, всюду можно было видеть цветы; не маячили тут и там какие-то сомнительные и подозрительные фигуры, вместо них по тротуарам спешили вполне себе симпатичные и, надо думать, законопослушные люди; и в горячем и липком воздухе не висело былое ощущение уныния и отчаяния. Совсем не то было два десятка лет назад, когда ты просто переходишь 95-ю улицу на светофоре, какие-то пятнадцать метров, и попадаешь в другой город, куда белому лучше не попадать.

Так вот я отправился-таки с семинаристом в Гарлем. Отправился из простого любопытства, мне кроссовки не были нужны. И только мы пересекли пограничную улицу, так я сразу же и почувствовал перемену. Это уже больше не был прежний респектабельный Нью-Йорк, но что-то очень похожее на то, что мы привыкли видеть в фильмах про бандитов и героических американских полицейских. Стенки всех домов были покрыты граффити, людей было мало, а если и встречались, то какие-то латинос в пончо, под которыми -- почему-то ничего другого мне в голову не пришло -- они, должно быть, прятали в одной руке дозу крэка, в другой -- заряженный "магнум" сорок пятого калибра. Атмосфера получалась совсем не такая беспечная, как всего ещё в соседнем квартале, увы, оставшемся за спиной. Но поскольку мы не привыкли отступать, даже если и страшновато, то ничтоже сумняшеся углубились на несколько кварталов вглубь черного района, а затем на сто какой-то там стрит свернули в улицу. Почем нам было знать, что такое черный район, ведь "Брат 2" ещё не был снят. На улице, куда мы свернули, на нашем пути оказался деревянный навес-коридор, какие и у нас делают, когда рядом стройка, и мы беззаботно в него вошли.

Мы в него вошли, в этот коридор, в котором было достаточно сумрачно, а сам воздух, который и вообще в Нью Йорке не сказать, чтобы отличался особенной свежестью -- даром, что океан рядом -- в этом тоннеле был плотным и особенно липким. Я шел впереди, спортсмен-семинарист сзади. Когда мы преодолели пол сотни метров и достигли, как представлялось, середины коридора, то вдруг увидели группу негров, которая проявилась в сумерках, как передержанная фотография. Я услышал, как семинарист у меня за спиной судорожно проглотил воздух, при этом его пересохшее горло издало такой звук -- я его позже идентифицировал, как звук смертельной опасности -- который походил на судорожный хрип умирающего, но хрип при этом всё же несколько изумленный. Впрочем, как тут не изумишься, когда идёшь за дешевыми сникерсами, именно так называли там кроссовки, воодушевляемый мыслью, что сэкономишь 20 долларов, а за каких-нибудь пол сотни метров до вожделенной цели попадаешь прямиком на обед к каннибалам? Бежать было поздно, то есть совсем позорно, мы ведь русские, делать нечего: мы продолжили движение навстречу судьбе.

Негры стояли по обе стороны коридора так, что пройти между ними можно было лишь бочком. Они просто стояли по сторонам лицом друг ко другу и сложив руки на груди, но, как я понял, имея какой-никакой жизненный опыт, были крепко вкрученными, а один из них -- я его как-то сразу приметил -- крутил в руке нож. Вслед за моим спутником я тоже проглотил воздух, робко улыбнулся, сказал: "Здрасьте..." -- и начал осторожно протискиваться между нашими черными братьями -- ведь все люди братья! -- а поскольку и от брата можно иной раз получить то, чего не ждёшь, я стал двигаться как бы кружась, чтобы никого из них вдруг не обидеть, поворотившись спиной. Получилось что-то вроде русского танца. Надо сказать, что вид у меня был вполне себе русский. Вот если существует стереотип русского, как стриженного под горшок мужика с бородой и в подпоясанной рубахе-косоворотке навыпуск -- то я как раз его собою и являл. Негры молчали уставившись на нас, -- мамочка моя, я до сих пор помню налившиеся кровью белки их глаз! -- и я дотанцевал уже до последней пары, когда один из них неожиданно схватил меня за руку и, многозначительно помолчав , сказал то, что я не стану тут повторять (впрочем ничего нового, всё то же: "снежок, я сейчас тебя..." и пр.). Говорят, что в минуты смертельной опасности перед мысленным взором человека пролетает вся жизнь до младенческого возраста. У меня она тоже пронеслась, но остановилась на фильме "Максимка", которым я в детстве засматривался. Фильм этот, если кто не знает, был про спасённого от рабства русскими моряками мальчика-негритёнка.

Я поворотился и сам не знаю почему сказал, как будто представляясь: "Максимка"... Негр задумался, может быть, вспоминал откуда ему это слово знакомо. Чтобы не дать ему опомниться, я выдал всё, что мне пришло в этот момент в голову: "Хижина дяди Тома! -- почти крикнул я, и дальше почти как пулемётная очередь: Поль Робсон!... Нельсон Манделла!... Элла Фитцджеральд!.. Джими Хендрикс!.." Повисла звенящая тишина. Приятель семинарист, протанцевавший за мной, мокрый от пота и бледный, как мел, смотрел на меня совершенно безумным взглядом. Или это может мой взгляд в его глазах отражался.

"Ещё Эдди Мэрфи..." -- произнес я после небольшого замешательства и затем, встряхнув обиженно и гордо головой, как делал, когда мама не отпускала меня бегать на улицу, устремил взор на своих визави. Мне, признаться, не часто в жизни удавалось быть убедительным. В юности, когда мне приходилось со схожим подъемом, хотя и в иных обстоятельствах объясняться с одноклассницам, они всякий раз смотрели на меня озадачено и строго, а затем я неизменно слышал: "Земляных, ты нормальный?!... Ты вообще чего несёшь?!" Но в этот раз, в сумраке гарлемской улицы я превозшел себя. У Константина Сергеевича не повернулся бы язык сказать "не верю!". Я стоял бледный с пламенеющим взором, как посадский гражданин перед бандой монголов, и на моём лице отпечатался абсолютно понятный меседж: "Если вы нас после этого съедите, то грош цена вам и вашей хвалёной демократии!" Одним словом, я пошел ва-банк, а точнее сказать, вдохновенно зашёл.

В мрачном коридоре вновь воцарилась звенящая тишина. Даже лучше так: воцарилась тишина, леденящая душу.

"Оh, Jesus!.. — воскликнул вдруг один из негров. — He is russian!"

Тут между гарлемскими аборигенами случился энергичный диалог, в котором они друг друга называли почему-то ниггерами. Наконец, рука моя освободилась, и тот, что спас меня от посягательства своего соплеменника, обнял мои плечи и сказал: "You are my brother!" — "Да, конечно, — отвечаю ему я робко — все мы братья..." — и тоже негра обнял. Он меня похлопал по мокрой спине, я его похлопал по спине, он ещё раз похлопал: "My russian brother in Christ!.. Oh, Jesus! — он оборотился к другим неграм и почти крикнул: He is my brother!" Я согласно и радостно кивал головой: да, да, это правда! Друзья, это чистая правда!...

Спустя пару минут (показавшихся вечностью) не веря ещё своему счастливому избавлению от муринов, мы наконец осторожно двинулись дальше и я услышал, как мой вновь обретенный брат сказал семинаристу напутственное: "Get lost!" — видимо, его за русского не признав, но ради меня решив не съедать. А мой спутник так напугался этой встречи, что совсем позабыл зачем мы вообще проделали наш путь, и счел за лучшее, стоило нам только выйти на следующую Мэдисон-авеню, поворотить стопы назад.

Позже мне сказали, что нас спасло именно то, что во мне признали русского. Такое уже было и прежде, когда меня признавали за русского лишь по внешнему виду. Однажды, когда мы кушали в ресторане, ко мне подошла женщина (профессор из Афин, как выяснилось позже) и обняв сзади со словами: "Мусик Достоевский", поцеловала в макушку — прикоснулась, так сказать, к русской культуре. Так вот, нас спасло то, что у меня вид был русский, даже лубочно-русский. В центре Гарлема до сих пор существует приход Русской Церкви, в котором настоятель устроил приют для гарлемских бедолаг, их там кормят, моют, обстирывают, дают ночлег. Иначе говоря, обращаются так, что всякий негр, там побывавший, усвоивает на всю оставшуюся жизнь любовь к русским.

Кстати сказать, батюшка в том приходе не русский и по-русски едва ли знает десяток слов, но это уже другая история.


ОБСУЖДЕНИЕ

Квитова Татьяна 2013-12-13 21:33:47

Удивительная история. У меня даже дух захватило от страха за вас. Спасли вас благие дела неравнодушных с которыми соприкоснулись хоть раз эти люди.

Васильев Сергей 2014-02-09 18:35:07

Представил эту историю в картинках... Под, столом...,плакал...! Узнаю, того (Петруху) из детства. Н.А.Зиновьев - так сказать курит в сторонке. В степи, покрытой пылью бренной, Сидел и плакал человек. А мимо шёл Творец Вселенной. Остановившись, Он изрек: “Я друг униженных и бедных, Я всех убогих берегу, Я знаю много слов заветных. Я есмь твой Бог. Я всё могу. Меня печалит вид твой грустный, Какой нуждою ты тесним?” И человек сказал: “Я - русский”, И Бог заплакал вместе с ним.

Чтобы оставить свое мнение, необходимо войти или зарегистрироваться

Недавние статьи:

RSS

Энтомологическая сила природы В отрочестве и юности я был впечатлительным и влюбчивым. Как, наверное, ...

В гостях у "Пикассо" Не помню, когда и кто наградил его прозвищем Пикассо, но знаю, ...

В деревне Отправились вчера в деревню к моему другу за мёдом - как-никак ...

О, Мариванна! В юности довелось мне близко знать одного известного в городе фотографа, ...

Наводнение. Апогей. В первый день съемок масштабы впечатляли и казалось, что это придел, ...