^ Наверх

О, Мариванна!

Опубликовано - 2017-06-09

В юности довелось мне близко знать одного известного в городе фотографа, теперь уже покойного, звали его Василий Родионович. Фамилия у Василия Родионовича была говорящей - Зингер. С такой фамилией ему бы портным быть, но Василий Родионович работал фотографом в центральном фотоателье, что находилось на улице Карла Маркса, где сам я в то время начинал свою фотографическую карьеру.

Это был обширный мужчина с круглыми лицом и животом, одетый всегда в один и тот же синий рабочий халат, из нагрудного кармана которого выглядывали старомодные, перемотанные по переносице синей изолентой круглые очки. Эти очки он всякий раз не спеша вынимал, чтобы, кое-как прикрепив их на носу, что-либо со вниманием рассмотреть, а затем так же не спеша возвращал на прежнее место. Дышал он громко, напоминая паровоз, когда тот бывает готов вот-вот тронуться. Впрочем, кто теперь помнит паровозы? Главная же особенность старого фотографа, обращавшая на себя внимание, была в том, что он, кушая и случайно при этом обронив некую часть обеда на свой халат (должен сказать, что это у него было чуть ли ни ритуалом), даже и нужным не считал смахнуть оброненное хотя бы на пол, но равнодушно, если не сказать хладнокровно, предоставлял делу завершиться естественным течением, т.е. дожидаясь, когда высохшие и растрескавшиеся многодневные наслоения вермишели, капусты, кабачковой икры и чёрт знает чего ещё – ел он всё подряд - отваливались под собственной тяжестью сами собой. Время от времени женщины, работавшие в ателье на второстепенных должностях — ретушерами и лаборантами — похищали халат с тем, чтобы его выстирать, погладить, одним словом, привести в более или менее сносный вид. Но уже скоро Василий Родионович возвращал его в прежнее, самобытное, скажем так, состояние.

А в былое время этот человек считался едва ли ни первым красавцем во всей городской службе быта. Помню, когда мне показали фотографию сделанную всего десятком лет ранее, я никак не хотел признать в блистательном, спортивного вида щеголе нынешнего Василия Родионовича. На снимке он стоял рядом с женщиною лет примерно сорока-сорока пяти, не сказать, чтобы красавицей, но довольно приятной наружности, несколько полноватой, в прямом платье до колен и в туфлях, какие теперь посчитали бы смешными. Это была его жена. Рассматривая фотографию, я недоумевал, что же послужило причиной столь ошеломительных перемен произошедших не только в облике моего старшего коллеги, но, похоже, и в его отношении к жизни в целом? Ответ на этот вопрос, который мне тогда же и сообщили, и который сам я посчитал в то время удивительным, состоял в том, что Василий Родионович потерял жену, она умерла. Жена его, тоже работавшая в ателье, ничем особенно не отличалась от прочих женщин, Это была, если судить по упомянутой фотографии, обычная русская женщина с спокойным и добрым взглядом. Уверяли, правда, что в молодости Полина Захаровна, — по-простому Полинушка, — так её звали, была необычайно красива, и я этому охотно поверил, но, сказать по правде, ничто на снимке на такое обстоятельство не указывало. Их единственный сын, закончив школу, уехал учиться то ли в Москву, то ли в Ленинград, и уже никогда больше в Ишим не возвращался. Оставшись одни, супруги прожили в тихой печали несколько лет, дополнив общий срок совместной жизни до четверти века, после чего супруга Василия Родионовича захворала. Хворь, причину которой врачам так и не удалось распознать, а людская молва приписывала сердечной тоске, не была продолжительной. Постепенно угасая, как лампадка, в которую забыли подлить масла, Полина Захаровна через несколько месяцев преселилась в селения праведных, прежде благословив своего Васеньку «не морить себя, а поскорее найти добрую женщину».

Предание, сохранившееся среди тружеников фотоцеха, свидетельствовало, что Василий Родионович не бился в слезах на похоронах и позже не заливал свое горе водкою, но только ему как будто всё сделалось неинтересным, ничто его больше уже не радовало, не вызывало в нём оживления. Возможно, он и последовал бы напутствию покойной супруги, найти добрую женщину, но, как знают многие и многие, вкусившие сладость и горесть в супружеском горниле, сделать это всегда не просто, когда же пред внутренним взором стоит немеркнущий идеал, сделать это и вовсе представляется невозможным.

В мою бытность работником фотоателье, сплочённость нашего творческого коллектива обыкновенно укреплялась с помощью разнообразных напитков. Не обязательно эти напитки были крепкими, в иные дни мы вполне довольствовались и пивом. Происходило это, как правило, во время обеденного перерыва и лишь в редких, форс-мажорных случаях — с раннего утра. Василия Родионовича, никогда не участвовавшего в складчине, всегда приглашали персонально из уважения к его сединам. Это правило не действовало лишь тогда, когда на столе было только пиво, потому что все знали, что Родионыч пива не понимает. Сам он был краток на этот счёт, обронив однажды: «Вот ещё не хватало бегать потом...» Будучи приглашенным, он подходил к столу с неизменно безучастным видом, и ему подавали стандартную порцию - двухсотпятидесятиграммовый гранёный стакан, наполненный под риску. Что бы ни было в стакане - водка, коньяк, венгерский вермут или портвейн «Кавказ» местного разлива - он опрокидывал в себя содержимое с одинаковым равнодушием, и при этом алкоголь никак не проявлялся в нём: глаза его не начинали блестеть, язык не принимал известную вольность, и сам он не делался хотя бы чуточку улыбчивее обычного. Можно сказать, что действие спиртного на его организм было ровно таким же, как и на стакан, из которого оно в Василия Родионовича перетекало. Зачем он пил вообще, было не понятно. Кто-то из умников, а таких среди фотографов и тогда хватало и сейчас не сказать, чтобы оскудело, помню высказал мысль о том, что от переживаний у Василия Родионовича потеряли чувствительность те нейроны, которые отвечают за получение удовольствий. Такая версия не была лишена известной привлекательности для сторонников научного подхода, я же находил более вероятной иную причина, основывавшуюся на утверждении, что действие алкоголя на человека обратно пропорционально массе его тела. По другому говоря, стакан водки для Василия Родионовича был так же чувствителен, как слону дробина.

Говаривали также, что похоронив жену, Василий Родионович лишился и других то ли нейронов, то ли хрен его знает чего. Просто не могло остаться незамеченным, что прежде скрупулёзно наблюдавший аккуратность в костюме и порядок в окружающем пространстве, он изменил этой своей привычке и уже никогда больше не одевался щегольски и, как опять же доносили верные люди, не прибирался дома и не мыл посуды. Впрочем, в последнем, вероятно, и нужды большой не было, если предположить, что он пользовался одной тарелкой, одной ложкой и одним стаканом. Я сам мог не однажды во время наших обедов видеть, как Василий Родионович по обыкновению старых людей тщательно вычищал свою тарелку кусочком хлеба, как столь же тщательно обсасывал ложку, будто она была пористой, а поры заполнены мёдом; что же до стакана, так едва ли нашелся бы такой человек, который смог припомнить, чтобы Василий Родионович пил что-то ещё кроме спиртного или простой воды из-под крана, одним словом, тех жидкостей, которые оставляют по себе посуду если и не всегда идеально чистой, то уж во всяком случае продезинфицированной. Если верить донесениям разведки, то вся прочая посуда, а равно и другие предметы обихода, мебель и всё-всё-всё пребывало нетронутым, в том же положении и состоянии, как и при жизни Полинушки, с той лишь разницею, что год от года покрывалось всё большим слоем пыли.

Приходилось слышать, что и спал Василий Родионович не раздеваясь - валился на диван, как есть, чтобы поднявшись утром тут же и отправиться снова в ателье.

Как уже сказал, я относился к этим рассказам с достаточной долей скепсиса, во всяком случае, до некоторых пор. Несколько лет назад, когда уже Василий Родионович отправился вслед за своей супругой в лучший из миров, где есть всех веселящихся жилище, и сам его образ, как казалось, изгладилась в моей памяти, я неожиданно получил возможность если не совершенно понять своего давнего коллегу, то хотя бы несколько приблизиться к пониманию тех процессов, что происходили в его душе.

Случилось это так. Жена моя, Светлана Ивановна, взяв с собою всех наших детей отправилась на несколько дней к дедушке с бабушкой на Урал. Я же остался дома, воодушевляемый надеждою, что смогу сделать в квартире кое-какой ремонт, подобрать многочисленные хвосты, ответить на все письма, одним словом, стану творчески использовать одиночество и тишину. Однако у людей неуравновешенных, к числу каковых я, к несчастью, принадлежу, намерения часто отстоят от дел также далеко, как небо отстоит от земли.

Не успел ещё скрыться из виду последний вагон, а в сердце у меня будто бы что-то надломилось или какой сосудик перегнулся... Я в задумчивости побрёл домой и там, не раздеваясь, рухнул на диван не хуже приснопамятного Василия Родионовича. Рухнул, как подкошенный сноп, да так и пролежал несколько часов кряду в полной расслабленности всех членов. Затем кое как поднялся. Вид мой, должно быть, был ужасен, потому что мой пёс вместо того, чтобы потереться об мои ноги, как это он делал обычно, счёл за лучшее удалиться в темный угол прихожей. Равнодушно, глядя в стену, попил холодного чаю с хлебом и хотел уже было приняться за работу, но словно какой яд разлился по всем моим сосудам, в каждой мышце своего тела я чувствовал его губительное присутствие... Не в силах противостоять отравлению, я снова бухнулся на диван. И таким вот, как говорится, макаром, который иные склонны причислять к виду творческой деятельности, я использовал одиночество и тишину последующие три или четыре дня. Спасло меня то, что я вспомнил всё же, что через несколько дней Светлана Ивановна с детьми вернутся и, наверняка, мне будут заданы вопросы, на которые внятно ответить будет нелегко. Если продолжу своё лежание на диване, — подумал я, — то именно так и будет, и вопрошающие не смогут услышать от меня ничего, кроме неуклюжих и жалких оправданий. И вот нашлись-таки силы, которые не только подняли меня с дивана, но ещё и заставили заняться и кой-каким ремонтом, и прочими хвостами... Источник этих сил был вне меня и от меня не зависел. Он был чем-то сродни урагану, который перемещает тебя даже и в случае полной твоей расслабленности. Вот когда ожил во мне образ позабытого было Василия Родионовича, и сделалось мне понятным, отчего старина потерял интерес к жизни: урагана не было в его жизни. Даже его потенциальная возможность отсутствовала. Как тут не вспомнить одноклассника и поэта Толика Нескладушкина, другого персонажа незабываемой и чудесной поры, воскликнувшего как-то на уроке литературы изумлённой Мариванне, только что нарисовавшей ему двойку в дневнике:

О, Мариванна!..

В сердце мне

Владыка мира прикровенный

Послал рукой твоей прекрасной

Сильнейшей силы ураган!

Чтоб встрепенулся я

от скуки праздной жизни!

Вот, собственно, и всё, что и хотелось мне рассказать о старых фотографах и важности в их жизни ураганов.


ОБСУЖДЕНИЕ

Чтобы оставить свое мнение, необходимо войти или зарегистрироваться

Недавние статьи:

RSS

Энтомологическая сила природы В отрочестве и юности я был впечатлительным и влюбчивым. Как, наверное, ...

В гостях у "Пикассо" Не помню, когда и кто наградил его прозвищем Пикассо, но знаю, ...

В деревне Отправились вчера в деревню к моему другу за мёдом - как-никак ...

О, Мариванна! В юности довелось мне близко знать одного известного в городе фотографа, ...

Наводнение. Апогей. В первый день съемок масштабы впечатляли и казалось, что это придел, ...