^ Наверх

Исчезающий ИШИМ

Опубликовано - 2013-10-21

Настоящий фотограф всегда с фотоаппаратом, как настоящий писатель всегда с записной книжкой, сантехник — с разводным ключом, милиционер — с пистолетом и т.д. Сотни тысяч фотографов, рассеянные по лицу Земли, не расстаются с своим орудием ни на час, ни на минуту. Они ложатся спать, положив камеру на табурет рядом. Проснувшись ночью, они инстинктивно, наощупь ищут, нет, совсем не русокудрую красавицу жену, а свою видавшую виды "лейку", и, найдя её, улыбаются и вновь засыпают. Утром, эти странные люди (настоящие фотографы) вешают фотоаппарат на шею едва ли не прежде, чем наденут рубашку и штаны. Они всегда в тонусе, всегда начеку и готовы в любое мгновение сделать снимок, самый лучший в своей жизни. Я, увы, не такой.

Я, увы, не такой, хотя бывает, что иной раз жена, осмотрев меня с ног до головы строгим своим взглядом, задумчиво произнесёт: "Какой-то ты странный..."

Иногда я просыпаюсь под утро, часа в три. Лежу на своём диванчике в темноте, наблюдаю в щелочку между шторами, как за окном начинает светать. Едва различимая серая картинка становится всё отчётливее, в ней оживают краски, вначале приглушенные, но с каждой минутой становящиеся всё сочнее, всё ярче, словно чья-то невидимая рука двигает ползунок saturation. Вот на ветке старого клёна появилась маленькая птаха — кажется, стоит протянуть руку и возмешь её — она забавно потянулась, точно так же, как и я, когда спина у меня устанет от долгого сидения за столом, расправила крылышки, встряхнула маленькой своей головкой и, слегка запрокинув её назад, вдруг запела — чисто, звонко. Ах, мама, мама, как красиво поёт эта птаха!...

А я всё лежу. Под боком у меня, вытянувшись, спит кот; спят собаки на полу рядом; должно быть спит и паучок, который свил тенёту в углу над шкафом. Лежу и размышляю: встать или ещё полежать? Вот кот, каким-то сверхчутьем почувствовав неясное движение в моей голове — уму не постижимо, как это можно почувствовать?! — вздрогнул несколько раз ушками, зажмурился и потянулся. Его мягкие лапки с розовыми подушечками — вначале одна, затем и другая — осторожно коснулись моего лица: М-м-му-у-y-y-yр... ты чего не спишь? — Да вот, — отвечаю, — чего-то проснулся... А в комнате тихо, и так покойно вокруг, и слышно как тикают ходики. Ходики... Навернувшаяся слеза соскользнула, прочертив влажную полоску до уха. О, Господи, — шевелю беззвучно губами, — помилуй!...

Звук проехавшего вдруг автомобиля — надо же, откуда он взялся в такую-то рань! — спугнул моего певца Он упорхнул, оставив после себя в воздухе пушинку из своего незатейливого оперения. Улетел, — думаю я, и слово это звучит долго, протяжно — у-у-у-ле-е-е-те-е-ел... — как будто кто-то осторожно тянет его за ниточку из моего сердца.

...Или зимой... Зимой как будто всё иначе, и я наблюдаю совсем не рассвет. Лежу и смотрю, как возле фонаря вьются и плавно кружатся снежинки, всё равно как ночные мотыльки. Мотыльки танцующие «Вальс цветов». Желтый электрический свет заливает ночную улицу, искрящиеся сугробики покрыли каждую веточку моего клёна... Слышу как дворник, мой добрый приятель, убирает снег возле магазина — эх, Иван Терентьич дорогой, и тебе вот отчего-то не спится! — но размеренный звук его лопаты не нарушает тишины, он её составляющая часть. Надо взять себя в руки, — думаю сквозь набегающую дрёму, — именно с сегодняшнего дня взять себя в руки. Больше ни одного потерянного дня, ни одной минуты!... Взгляд мой загорается, разгоняя полумрак комнаты, грудь радостно вздымается, как паруса наполненные бризом. Ищу глазами светящийся циферблат часов: половина четвертого — как славно! — можно ещё пару часов подремать.

Казалось бы, дело за малым: всегда брать с собой сумку с камерой — просто повешать её на плечо и пойти. Но сумка с камерой тяжелая — это раз, с ней неудобно в транспорте — два, она постоянно соскальзывает с плеча — три, во всяком случае, соскальзывает зимой. Каждое утро я рассматриваю какие-нибудь весомые доводы, чтобы оставить сумку дома. Например, плохая, серая погода: помилуйте, что тут снимать? где объём?! где цвет?!... Или погода хорошая: ну, это невозможно, короткие тени, небо без единого облачка, вместо глаз — черные ямы!... И ведь я знаю, конечно, знаю, что это совсем не повод, что скверная погода, равно как и хорошая предоставляет массу возможностей для снимка, того самого — самого лучшего в твоей жизни — но сумка, сумка... Она такая громоздкая, неудобная сумка — будь она неладна! — ещё и соскальзывает зимой с плеча. Короче, я ухожу, а она остается дома. В девяти случаях из десяти.

Но всё же бывают случаи, когда я непременно должен взять сумку, даже если день на дворе самый серый из всех серых дней или невыносимая жара, или лютый мороз. Потому что иначе нужно отнять у меня сумку и бросить в речной поток вместе с камерой — раскрутить над головой и швырнуть. Крещение Господне — это как раз один из таких случаев. Двадцать лет уже я фотографирую водосвятие. Не припомню за собой каких-то откровений, вот, например, таких свежих, как у Игоря Ковалёва (не поленитесь посмотреть ссылочку «как это было в Тюмени» в блоге «Православный Ишим»), но оно и понятно, настоящий фотограф рассказывает об увиденном и пережитом с помощью своих фотографий, тому же, кто этим умением не владеет в полной мере, приходится дополнять свои картинки словами.


"Днесь всяка тварь просвещается, днесь всячeская веселятся, небесная вкупе и земная, ангели и человецы смешаются..."


"...Cе Бог наш суд воздает, Той приидет и спасет нас. Тогда отверзутся очеса слепых, и ушеса глухих услышат: Тогда скочит хромый яко елень, и ясен будет язык гугнивых..."



"Воспоим, вернии, еже о нас Божия благодеяния величество: о нашем бо прегрешении быв Человек, нашим очищением очищается во Иордане: Един Чистый и Нетленный, освящаяй мене и воды, и главы змиев сокрушаяй в воде..."



Отличительная черта дилетанта — непостоянство. Вооружившись камерой в обязательный день, я затем еще некоторое время, пребывая в восторженном состоянии, таскаюсь всюду с сумкою, позабыв о неудобствах, и щёлкаю затвором. Казалось бы, давно уже должен стать профессионалом, но этого не происходит, потому что проходит несколько дней и сумка с камерой занимает место в углу под столом — и там покрывается пылью, обрастает тенётами... Как говорит моя младшая дочка: "Профто удаф!" (просто ужас).

* * * * *

Если ты родился и живёшь в Ишиме уже пол века, хочешь ты того или нет, город врастает в тебя и ты врастаешь в город. Ты растешь, взрослеешь, изменяешься, стареешь — и всё это тесно переплетено с городом, даже будущая твоя смерть станет пусть небольшим но штрихом в общей картине. Так и всякий город растет, развивается, стареет и... обновляется. Где-то этот процесс носит характер деликатный и естественный, в Ишиме, по моим ощущениям — хамский и противоестественный. В разное время мне пришлось путешествовать по Америке и Европе и, не будучи вовсе любителем западных демократий, я неизменно умилялся и восхищался тем, с какой трепетной любовью там сохраняют свою старину. Особенно в Америке, чья история насчитывает немногим более двух веков, где музеями готовы делать даже обычные сараи. Едешь по стране, видишь в поле стоит одинокий сарай, подъезжаешь — оказывается это музей, в котором собраны какие-то предметы прежнего быта. Музей содержится в идеальном состоянии, при нём есть смотритель, научный сотрудник... Помните Пушкина:

Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.

Скажите, при Пушкине другая была жизнь, другие люди. Другая, конечно, и другие. Оттого и горько... Отчего-то горько...

Этот дом в начале Большой Никольской улицы (нынешней Ленина) был характерным образцом городской архитектуры конца 19-го начала 20-го веков. Был ли он ветхим, хорошо видно даже по фотографии. В Тюмени, например, многие такие дома в исторической части города были переданы в частные руки с условием, что будет сохранён оригинальный облик. Чтобы сохранить историческую среду. Во многих из них теперь устроены уютные ресторанчики, в других — не менее уютные офисы. Но у ишимских градоустроителей иной творческий подход — т.е., извиняюсь, креативный.



А этот дом как раз напротив предыдущих руин, на противоположной стороне улицы. Его разбирают, да и как же не разбирать-то, ведь крыша сгорела, а сруб ветхий, фундамент ни к черту... Здесь у меня случилась неожиданная и любопытная встреча.

"Снимаешь?" — услышал я, когда делал этот кадр, за моей спиной стоял старик лет шестидесяти пяти. — "Снимаю". — "Скоро всё здесь снесут. Сначала Карла Маркса прикончили, а теперь здесь взялись — скоро и здесь всё прикончат". — "Да, ну, — возражаю я, — есть же, кажется, городской закон о сохранении исторической части". — "Закон, может быть, и есть, только что нам закон?..." — "Да вы, наверное, не правы. Я слышал, что глава человек адекватный, хороший, одним словом, человек". — Мой собеседник улыбается: "Да я, — говорит, — не возражаю, что он хороший, даже и соглашусь, что он жену любит и о детях своих заботится, и друзей не обманывает... Одна беда — не ишимский. Его сюда назначили, поставили перед ним задачу, он её выполняет. Хорошо выполняет, раз еще не сняли. Но город-то ему чужой, он его не любит... это же видно... у него ничего с Ишимом не связано — чужой, одним словом" — "А вы сами ишимский?" — "Да нет, тоже пришлый... Послали сюда после учёбы в 66-ом, с тех пор и живу... Но, знаешь, сорок с лишним лет — это тебе не шутка — прикипел".

Этот расселенный и назначенный к сносу дом до революции принадлежал духовенству Богоявленского собора. Как мне рассказали, владыка Евтихий обращался с письмом к городским властям, чтобы дом передали обратно собору с условием, что приход его отреставрирует, но никаких последствий его обращение не имело. Дом потихоньку разграбляется, дальнейшая его участь предсказуема: либо его разберут, либо сожгут, как уже сожгли не один старинный дом в Ишиме, а место будет продано под коттедж, "красивый современный коттедж, который станет ещё одним украшением города".


Ещё один кандидат на уничтожение. Официально признанный памятник. Пока.


Этот дом, построеный во второй половине 19 века, не является официальным памятников, хотя его историческая, да и архитектурная ценность очевидна. Его тоже скоро снесут.

А здесь прошли отроческие годы (с 1911 по 1919 гг) Коли Никитина, будущего архитектора Останкинской башни, монумента Родина-Мать на Мамаевом кургане и др. Не нужно быть ясновидящим, чтобы с большой долей вероятности предположить, что скоро и здесь будет построено "новое, красиво здание".

Трёх этих снимков достаточно, чтобы продемонстрировать, сколь трепетно и власти города, и горожане относятся к памяти великого архитектора. Пишу и думаю: а возможно ли было бы, чтобы, скажем, во Франции так же содержали домик Эйфеля? Мой друг, тоже фотограф, когда я коснулся этой темы, с горечью сказал: "Помнишь сержанта Оливи из фильма "Сибирский цирюльник"? Его отношение к Моцарту? Ну, да-да, вот это "I shit on your Mozart!" (русский перевод не помещаю в виду полной неудобочитаемости - пр.автора) Меня не покидает ощущение, что там — друг красноречиво указал головой в сторону — даже не один сержант Оливи, не взвод и не рота — целый полк!"

Будучи в Германии, случилось несколько часов бродить по Нюрнбергу. Помню, меня не покидало ощущение, что перенесся в средневековье: каждая улочка, каждый дом, каждый камень буквально дышали древностью. Каково же было моё потрясение, когда я увидел фотографию Нюрнберга 45-го года, после американских бомбардировок — в городе, кажется, не оставалось ни одного целого здания — немцы всё восстановили, сохранив, как уже сказал, полное ощущение историчности. Восстановили не тогда, когда Германия стала одной из ведущих экономик мира, а сразу после войны, недоедая и недосыпая.


Дом Столяровых — еще один памятник, которому, кажется, подписан приговор.


"Дом пионеров". Сорок лет назад я в числе десятков других ребятишек занимался здесь в изостудии Григория Ивановича Шарапова. Это было волшебное место. Здесь были и какие-то другие кружки, в которых тоже кипела жизнь, но мне дороги воспоминания нашей изостудии с её неповторимым запахом, с античными гипсами, с добрейшим Григорием Ивановичем. На переменках мы резвились в замечательном саду, где случались разные приключения, о которых теперь вспоминаешь с улыбкой.

"Дом пионеров" умер — убит нетрепетной рукой. Его остов еще стоит — отнятый у детей, проданый, заколоченный новым хозяином и оставленный разрушаться (ну, не реставрировать же, право, эти руины!). Симптоматично: в прежние времена успешные, говоря новым языком, ишимские люди — Еманаковы, Черняковские, Клыковы, Кутыревы... — городу отдавали, нынешние — у города стараются урвать всё, что могут. Люди без комплексов. Смотрю на эти многострадальные стены, а вижу холеное личико: "Оставьте вы ваши жалобные речи, — говорит личико, дружелюбно улыбаясь. — Знаете, людей мы не стыдимся, а Бога не боимся"...


Этот призыв, наклееный на заколоченные окна "Дома пионеров" — образец цинизма.

* * * * *

Но не всё так печально, друзья! Ещё есть в городе деревья, на которых могут сидеть птицы. И птицы ещё есть. Если сделать для них хотя бы одну кормушку и ежедневно подсыпать туда пшено, то до весны доживет на два десятка больше пичужек. Если каждый сделает по кормушке, количество спасенных птиц увеличится кратно.

"Ночь пройдет, наступит утро ясное,
Знаю: счастье нас с тобой ждет.
Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,
Солнце взойдет,
Cолнце взойдет..."


ОБСУЖДЕНИЕ

Чтобы оставить свое мнение, необходимо войти или зарегистрироваться

Недавние статьи:

RSS

Энтомологическая сила природы В отрочестве и юности я был впечатлительным и влюбчивым. Как, наверное, ...

В гостях у "Пикассо" Не помню, когда и кто наградил его прозвищем Пикассо, но знаю, ...

В деревне Отправились вчера в деревню к моему другу за мёдом - как-никак ...

О, Мариванна! В юности довелось мне близко знать одного известного в городе фотографа, ...

Наводнение. Апогей. В первый день съемок масштабы впечатляли и казалось, что это придел, ...