^ Наверх

Энтомологическая сила природы

Опубликовано - 2017-10-01

В отрочестве и юности я был впечатлительным и влюбчивым. Как, наверное, всякий юноша с развитым эстетическим чувством, а у меня оно было развито, как-никак учился ведь в художественной школе, сам себя я считал ужасно некрасивым. У меня был крупный нос, к тому же ещё и с шишкой, и большие уши – они, собственно, такими и остались по сей день – и это обстоятельство заведомо, как я непоколебимо верил, лишало меня всякой надежды на успех у девушек. Я к ним, тем которые мне нравились, даже и не приближался. Объекты влюблённости, имея некоторую наблюдательность, наверное, могли догадываться о смятении моих чувств, но сам я им не открывался, предпочитая страдать втайне. Такое тайное положение, впрочем, обладало тем преимуществом, что позволяло переживать в одно и то же время несколько влюблённостей. И действительно в школьные годы у меня было несколько больших любовей и около десятка любовей поменьше. И среди всего этого изобилия выделялась одна любовь, самая большая. Звали её Гулей. Мы жили по соседству, нас вместе водили в одну и ту же группу детского сада, а когда подошла пора, мы так же вместе пошли в первый класс. Что я не могу жить без Гули, я понял лишь через несколько лет, как раз в том возрасте, когда для меня сделалось очевидным, какую смирительную рубашку приготовила мне природа, наградив большими ушами и великолепным носом. Надо сказать, что с Гулей у меня всегда были самые дружеские отношения: на некоторых уроках мы сидели за одной партой, домой не редко возвращались вместе, любили поболтать о том и о сём, Гуля была уверена, что когда мы вырастим, то я стану учёным-физиком (вот с какой бы стати?), ко всему у меня до сих пор храниться открытка, подписанная красивым Гулиным почерком к моему дню рождения. То есть, казалось бы, с кем-кем, а с Гулей у меня всё же были хотя бы воображаемые шансы на взаимность, но однако же и она тоже ничего о моих чувствах не знала. И когда в девятом классе девочки начали дружить с мальчиками «по-серьёзному», Гуля стала возвращаться домой уже не со мной, а с моим другом.

Весь девятый класс я страдал. В итоге меня чуть было ни оставили на второй год из-за двоек, в том числе и по литературе. В десятом я продолжил страдать, но томительные мои переживания приняли иную форму. С учёбой всё более или менее усреднилось, но отчего-то сам я сделался объектом раздражения для многих учителей. Художника, как известно, может обидеть каждый, тогда как понять его дано далеко не всем. Всё это я ощущал на себе, и всё это лишь усугубляло не гаснувшие в моём сердце переживания. Короче, меня чуть не выставили из школы "со справкой" за месяц до выпускных экзаменов.

После школы Гуля уехала учиться в Тюмень, а я поступил на работу учеником слесаря в железнодорожные мастерские. Через пару месяцев мне присвоили второй разряд. Спустя пол года – третий. А потом меня призвали в армию.

Через два года я вернулся.

О Гуле – где она, что она, как она? – ничего не знал.

И вот вскоре после моего возвращения домой ефрейтором запаса жизнь свела нас с Гулей счастливым и неожиданным образом. Неподалёку от Ишима есть живописное место, называемое Синицинский бор, любимое место отдыха всех горожан. Я там любил бывать с родителями в раннем детстве, с друзьями в годы пионерских лагерей, а войдя в поэтическую пору жизни, как всякий поэт, полюбил бродить среди сосен в одиночестве, слушая, как ветер и птицы, поют в их кронах. В один из дней в самом начале июня я бродил там в задумчивости, обдумывая, как буду жить дальше. И там же – вот ведь как бывает! – в задумчивости бродила и Гуля, осторожно ступая своими ножками по мягкой подстилке из опавших сухих иголок. Как оказалось, она отдыхала вместе с бабушкой в Доме отдыха, принимая лечебные ванны в минеральной воде и напитываясь успокоительным запахом хвои. И вот мы встретились, встретились неожиданно, ни мало не помышляя о таковой встрече – ах! ах! привет! привет! ты как? а ты?... – и как когда-то, будучи школьниками, пошли дальше уже вместе, плечом к плечу, так же весело щебеча, как птицы в верхушках сосен. Тропинка плавно подымалась в гору, лучи солнца, клонившегося уже к закату, светили нам в спину, делая наши тени всё длиннее, прохладный ветерок трепал волосы и ласково касался наших молодых лиц. Всюду и во всём дышал невероятный покой или, сказать иначе, отовсюду струилась тихая радость. Я был так счастлив, что боялся повернуть голову вбок, чтобы увидеть Гулино лицо, казалось, как только я это сделаю, она увидит мои глаза и всё ей сделается ясно, и счастье моё непременно рухнет от этого.

Незаметно за разговором мы поднялись на горку, где сосны уступали место негустой березовой рощице, и там на склоне уселись, обернувшись лицами к закату, и продолжили свой разговор. Причем я сел чуточку ниже так, что Гуля могла видеть лишь мой по-армейски стриженный затылок, ухо и одну щёку, а сам я при этом мог любоваться её ножками в чудесных замшевых полуботиночках, из которых выглядывала оборочка белых носков. "Довольно с вас, – сказал бы мне Лепорелло, будь он моим другом. – У вас воображенье в минуту дорисует остальное," – и ошибся бы старина, потому что воображение моё удерживалось в узде, и удерживалось не мною. Когда-то мне довелось прочитать, что в любви мужчин преобладает плотское начало, тогда как женщины более желают духовного единства. Оспоривать не стану, не смотря на то, что в жизни мне в этом смысле встречались женщины, как мужчины, и мужчины, как женщины. Однако про себя знаю, что сколько бы раз я ни влюблялся, меня покоряли ни стройность стана и изящество форм – хотя всё это всегда и присутствовало, – но пленяли меня девичьи глаза, вернее сказать, спокойный взгляд этих глаз, чистый и радостный, как лесной ручей. Чистейшей прелести чистейший образец всегда я видел в моих избранницах, и сама мысль, пусть мимолётная, что можно к этой красоте прикоснуться как-то иначе, а не только возвышенным духом, показалась бы мне невыносимым оскорблением её обладательницы.

В общем, сидел я подле Гули, едва дыша от заполонившего меня счастья, слушал как она что-то весело говорила, иногда отвечал: "да", "конечно", "нет", "не знаю" "может быть" и прочее в том же духе... – теребил в руках хвойные иголки и не сводил глаз с её полуботиночков, носочки которых по очереди осторожно подымались и опускались: пам-пам, пам-пам, пам-парам... Хотелось мне только одного, чтобы время остановилось, чтобы эти сладостные минуты длились не прекращаясь, чтобы только Гуля... только этот бор, клонящееся к закату солнце, голубое с розовым отливом небо и всё… и больше ничего, совсем-совсем ничего. И в этот самый момент, когда я уже не знал всё ли я ещё на земле или уже в небесах, вдруг раздался истошный вопль: "А-а-а-а!.."

Это закричала Гуля, закричала так громко и с таким ужасом, как если бы ей на колени из травы вдруг запрыгнула мышь. Я мгновенно оборотился в её сторону, а она, также внезапно замолчав, как только что начала кричать, с искаженным от ужаса лицом едва смогла выговорить:

– Клещи!

Я почувствовал, как неприятное чувство стало растекаться по мне сверху вниз. Это Гулин ужас невольно передался и мне. – Где? – спросил я, сглотнув воздух.

Гуля – глаза у неё были большими, как два пятака шестьдесят первого года - сделала характерное движение носиком в мою сторону и едва слышно прошептала: "За ухом!" Не сводя с неё глаз, я отправил свои пальцы к себе за ухо – наверное, это должно было выглядеть, как замедленное кино - и подушечками почувствовал два маленьких бугорочка, которые повисли, прицепившись на моей коже, они слегка покачивались и не желали добровольно отлепляться.

Говорят, что далеко не везде в России встречаются иксодовые клещи, переносчики энцефалита, что есть благословенные места, где о них слыхом не слыхивали, но в наших ишимских лесах они встречаются повсеместно, а в иных местах даже и преизобильно. Моя мама, упокой Господь её душу, рассказывала, что первые случаи заражения энцефалитом стали случаться в конце 50-х годов и с тех пор число их только нарастало. Это сейчас многие ставят прививки от энцефалита, а раньше не обходилось ни одного лета, чтобы какой-нибудь незадачливый грибник, сборщик ягод или охотник ни заболел бы после укуса малюсенького, размером всего-то с булавочную головку клещика, и ни умер бы в муках спустя неделю или чуть больше, в зависимости от того насколько крепок он был прежде. Трагические эти случаи становились тут же известны всему городу и, обрастая неизбежными домыслами, насаждали в одних сердцах чуть ли ни священный ужас перед энтомологическими силами природы, ни мало впрочем не касаясь других сердец, чьи владельцы относились к жизни с философским глубокомыслием: чему быть, того не миновать. Не сказать, чтобы я безоглядно относился ко вторым, всё же опасность быть укушенным клещом я всегда, отправляясь в лес, держал перед мысленным своим взором, но всё таки был ближе к ним, чем к первым, тогда как Гуля, очевидно, была из первых самая первая.

Итак, она почти беззвучно произнесла: "Клещи!" – а я успел их нащупать, оторвать и отбросить в сторону. Но прежде чем осознал, что это вполне могут быть те самые, способные переносить вирус клещи, и что этот факт может отразиться на моём счастье самым неподходящим образом, случилось совсем неожиданное. Случилось такое, чего не могло вообще–то случиться, потому что, в принципе, не могло случиться никогда. И всё же случилось: Гуля вдруг подскочила на ноги – я сделал следом то же самое – а уже в следующее мгновение с необычайной ловкостью она вылезла из своего расчудесного платья, позволив ему красноречиво упасть к моим ногам, после чего оказалась передо мной голая и с поднятыми вверх руками:

– Смотри! – выдохнула она, и я почувствовал этот выдох на своём лице.

– Что смотри?

– Ой, ну клещей, клещей смотри!

Она стояла с простёртыми в небо руками, смежив веки своих зеленоватых глаз. Совсем рядом стояла. Сердце у меня переместилось в то место, где начинается горло, и там пульсировало с частотою должно быть более полутора сотен ударов в минуту, во всяком случае, ощущение было такое, будто я только что взбежал на эту горку в полном боевом снаряжении. Если бы все птицы, обитавшие в бору, все эти чеканы, малиновки, мухоловки, горихвостки, славки и какие там ещё есть, если бы вся эта пернатая братия, чьё пение доносилось с разных сторон, вдруг одномоментно объединились бы в тысячеголосый хор, чтобы исполнить знаменитое начало 5-ой симфонии Бетховена "Так судьба стучится в дверь", то и тогда я бы не выглядел более ошеломлённым, каким смотрел теперь на Гулино лицо. И честно скажу, что не было такой силы в природе, которая бы заставила меня в тот момент опустить взгляд хотя бы на сантиметр ниже. Не до клещей мне было, клянусь. Я смотрел на её закрытые глаза, на маленькие аккуратные ушки, сквозь которые просвечивало солнце, делая их светящимися, на капельки пота, выступившие на её премилом носике... чувствовал как сердечный ритм всё нарастает, как кровь то притекает к голове, то затем куда-то из неё падает, словно водопад... По моей спине скатывались горячие струи пота и одновременно я чувствовал озноб, от которого меня охватила неконтролируемая дрожь.

– Ну, ты чего молчишь? – спросила Гуля.

– Я… я не молчу, – ответил я.

– Есть клещи?

– Не вижу.

– Так смотри!

Гуля повернулась спиной, подхватила обеими руками волосы на затылке так, чтобы оголить шею.

– Ну!

Я смотрел на Гулины светящиеся ушки и ниже мой взгляд по прежнему не мог опуститься.

– Вот там, – Гуля пошевелила одним плечом, – у лопатки, кажется, что-то чешется, посмотри.

Перед глазами у меня плыло. Осторожно опустив взгляд на её плечо, затем ещё чуточку ниже, на лопатке под бретелькой лифчика я увидел краешек тёмного бугорка. Ошеломлённый, я смотрел на чудесную Гулину лопатку уже тронутую нежным майским загаром и мне казалось, что я сейчас непременно умру. О чем я думал и думал ли вообще, теперь уже за давностью лет сказать трудно, а только в позолоченной солнцем Гулиной коже мне виделись пески Сахары, на которых маленьким тёмным пятнышком, краешек которого выглядывал из-под бретельки, был я сам – сжигаемый раскаленным светилом путник, тогда как ослепительно белая бретелька представлялась мне следом от реактивного самолёта, как если бы я смотрел на него сверху, пролетая ещё выше…

– Ну, что там? Не молчи!

Я вздрогнул, очнувшись:

– Что-то… что-то черное.

– Где, блин! – перепуганная Гуля завернула голову так, как будто пыталась посмотреть на свою спину. – Да что же там?! Ты можешь, наконец, сказать?!

Задержав дыхание, осторожно – если бы мне нужно было взять в руки змею, то я наверное делал это с меньшей осторожностью – двумя пальцами я чуть-чуть отодвинул бретельку в сторону, чтобы рассмотреть бугорок. Это оказалась родинка.

– Это родинка, Гуля, – сказал я облегченно выдохнув.

– Ну, конечно, родинка, я сама это знаю! Я тебя про клещей спрашиваю! Ох, ну какой же ты бестолковый!

– Клещей нет.

Она так же быстро оказалась в своём платье, как минуту назад из него выскользнула.

Внезапным вмешательством насекомых поэзия июньского вечера безнадежно нарушилась. Взбудораженные, мы стали спускаться с горки, двинувшись в направлении Дома отдыха. Всю дорогу смущенное молчание было аккомпанементом нашим мыслям. Мы молчали, как если бы узнали друг о друге что-то такое, чего нам никак знать было нельзя. Меня ещё потряхивало, озноб меня всё не покидал, хотя и не был уже таким интенсивным, как в начале. Возле корпуса, в котором Гуля с бабушкой проживали, она, должно быть жалея меня, сказала: "Ну, не переживай!"

– Да я и не переживаю, – ответил я. – Завтра схожу в больницу, чтобы поставили гамма-глобулин.

– Вот и хорошо, – сказала она и, засмеявшись, добавила – А ты возьмёшь меня в жёны?

– Да... - выдавил я из себя, оторопев. - Да, конечно, возьму.

Она прижалась на долю секунды ко мне, чтобы чмокнуть в щёку, и скрылась за большими дверями, похожими на те, что можно видеть на старых станциях Московского метро, такими, во всяком случае, они мне представились тогда. А я, постояв несколько минут в раздумье, что же это было, отправился в город, строя планы, как мы счастливо будем жить с Гулей вместе.

Через два месяца я узнал, что она вышла замуж за моего друга, того самого, который провожал её из школы в девятом классе.


Последний раз нам довелось свидеться четверть века назад, повстречавшись на автобусной остановке. "Привет!" – сказал я, обрадовавшись. Она кивнула в ответ головой, бросив на меня рассеянный взгляд, чтобы уже в следующую секунду потерять ко мне всякий интерес. Так мы и простояли молча, дожидаясь каждый своего автобуса. Сейчас Гуля, по слухам, живёт где-то в Европе, где нет клещей. И у неё уже другой муж.


ОБСУЖДЕНИЕ

Чтобы оставить свое мнение, необходимо войти или зарегистрироваться

Недавние статьи:

RSS

Энтомологическая сила природы В отрочестве и юности я был впечатлительным и влюбчивым. Как, наверное, ...

В гостях у "Пикассо" Не помню, когда и кто наградил его прозвищем Пикассо, но знаю, ...

В деревне Отправились вчера в деревню к моему другу за мёдом - как-никак ...

О, Мариванна! В юности довелось мне близко знать одного известного в городе фотографа, ...

Наводнение. Апогей. В первый день съемок масштабы впечатляли и казалось, что это придел, ...